Нормальный

Обратите внимание как по разному звучит «Человек нормальный» и «Нормальный человек». Простая смена слов, но в первом случае можно услышать холодный эволюционный цензор, а во втором случае тёплую бытовую привлекательность. Давайте поговорим об этих стыках.

Так что такое нормальный человек? Если это тот, кто относится к большинству, то в некоторых временах быть женщиной не нормально. Если это умение ходить или говорить? То я могу со всей ответственностью сказать что лично видел ужасающее количество прямоходящих, говорящих, слышащих, проще говоря людей без каких либо физических сложностей, которые на 100% не вменяемые вообще. Может дело в формулировке. Хорошо, давайте поменяем вопрос на: Что такое не нормальный человек? Тут уже легче ответить, это кто не имеет возможности вести нормальную жизнь. А вот нормальная жизнь это три простых слова: безопасность, ответственность и социум. Безопасен ли образ жизни человека для него самого и для окружающих? +1 к нормальности. Способен ли он нести ответственность за кого-либо включая себя? +2 к нормальности. Является ли он признанной частью сообщества? +3 к нормальности.

Вот вам и парадокс: Очень сложно понять что делает человека нормальным, потому что в голову сразу приходят огромное количество противоречий и примеров обратного. А вот понять что есть человек ненормальный, оказалось элементарно.

Такая языковая инверсия — лакмусовая бумажка всей нашей социальной странности, мягко говоря. Мы поклоняемся вывеске «Уникальность», но сами же требуем от священнослужителей стандартной формы. Каждый молодой человек сегодня истово молится на собственную «индивидуальность», бреясь под ту же стрижку, что и миллионы его соседей по цифровому пространству. Мы дробимся на микросообщества, различающиеся лишь сортом кофе или философией носков, искренне веря, что это и есть поиск себя. Итог закономерен: место в жизни остаётся вакантным, а индивидуальность растворяется в бесконечном повторе чужих Я-шек.

И в этом театре абсурда есть свои «особенные» актёры — люди с ограниченными возможностями. Для них «нормальность» — не модный тренд, а вопрос выживания, ежедневный тренинг по преодолению физической реальности. Но как бы виртуозно они ни играли, им никогда не получить главную роль. Публика — та самая «нормальная» масса — уже поставила на них клеймо «эти». Не просто ярлык, а психологический маркер, встроенный в подкорку большинства. Присутствие «этих» срабатывает как зеркало, в котором проступает истинное лицо смотрящего: Тот, кто умеренно-добр, в присутствии человека на коляске часто срывается в фальцет садиста или захлёбывается брезгливостью. Язвы недовоспитания вскрываются мгновенно. Внезапно весь лоск цивилизации слетает с них, обнажая позвоночный рефлекс стаи — вытеснить слабого.

Так возникает парадокс: мы обожествляем эпатажных маргиналов, чья ненормальность — косметическая, и презрительно морщимся от тех, чья ненормальность — экзистенциальная.

А теперь я задам вам вопрос: Где проходит граница, за которой плоть ещё не «человек», а уже — бывший носитель имени? Если ампутировать конечности — он остаётся собой. Если забрать зрение и слух — он всё ещё мыслит. Если погасить рассудок, превратив его в теплицу для вегетативного существования, мы всё ещё говорим «он». И только когда сердце останавливается, мы вздыхаем с облегчением, перенося человека в категорию воспоминания. Значит, человек — это не набор органов, а процесс, длящийся во времени. Это миф, который сам себя рассказывает, являясь одновременно и рассказчиком, и героем, и слушателем. Пока источник этого мифа способен питать его плотью, чувствами и светом восприятия — человек есть.

Но есть в этой анатомии духа одна страшная, мгновенная ампутация. Она происходит раньше, чем гаснет взгляд или останавливается пульс. Человек заканчивается в момент, когда он осознанно делает шаг в сторону бесчеловечности. Не важно, какими благородными мотивами он это оправдывает — защитой близких, жаждой справедливости или приказом. В тот миг, когда он позволил себе мысль о допустимости пытки или холоднокровном убийстве, его человеческое лицо сворачивается, как театральная маска, обнажая череп. Он продолжает дышать, есть, улыбаться, но фильм о нём уже закончен. Осталось лишь техническое сопровождение.

В своей жизни я, как человек, перебравший тысячи лиц, и как хореограф, читающий тела, научился доверять лишь двум вещам — они служат мне камертоном в этом мире фальшивых нот.

Первый — улыбка. Она не должна быть дежурным оскалом. Истинная улыбка — это не просто движение губ; это аккорд, в котором участвуют вся лицевая мускулатура, глаза, плечи и всё тело. Когда человеку действительно хорошо, его лицо становится шире, устремляется вверх, а глаза вспыхивают светом, как софиты. Если же вы видите полосу натянутых губ на застывшем, вертикальном лице, будьте осторожны. Это не улыбка, а перевёрнутый крест — знак того, что вместо души в этой оболочке живёт расчётливый, холодный зверь. Он может быть вежлив, но его природа — природа хищника.

Второй — дихотомия «Слово» и «Цифра». Человек-слово живёт в нарративе. Он мыслит аллегориями, его мир — это история, рассказанная в прошедшем времени. Он дышит своим рассказом, захлёбывается эмоциями, его жестикуляция — это дирижирование оркестром воспоминаний. Человек-цифра — системщик. Он оперирует связями и последовательностями, находящимися в вечном «сейчас». Кажется, что такой человек вообще не дышит, настолько скуп его язык тела. Его слова — это не рассказ, а точная техническая схема. Но именно он, способный просчитать каждый ваш шаг, чаще всего оказывается страшнее любого рассказчика.

Мы ищем нормальность, но не способны её определить. Мы бежим от неё, но оглядываемся на неё, как на спасательный круг. Возможно, ответ кроется не в поведении, а в дыхании. Нормален тот, чьё дыхание не нарушается при виде чужой боли. Ненормален тот, кто задыхается от собственной значимости.